Травма та репарація

29 лютого та 1 березня у Львові відбувся теоретико-супервізійний семінар “Травма та репарація”. Один із лекторів, Олександр Федорець, психіатр, психотерапевт, навчаючий психоаналітик Української конфедерації психоаналітичних психотерапій та Європейської конфедерації психоаналітичних психотерапій, поділився своєю доповіддю, яку ми з великим задоволенням публікуємо тут.

З міркувань конфіденційності з доповіді вилучені клінічні ілюстрації, проте їх можна отримати за згодою автора. За деталями просимо звертатись на нашу скриньку study.lpi@gmail.com

          Травма и репарация. 

     Жертвенность как центральный аспект репарации.

                                                                                         Если Бог существует, Он является

                                                                                       нам в виде способности к репарации.

В этом докладе, я попытаюсь обобщить свой пятилетний опыт работы в теме психической травмы, опыт, который я попытался перенести в свой рабочий кабинет. В этом тексте будет идти речь о новом для меня аспекте понимания травмы и механизмов репарации, которого я не встретил в доступной мне литературе. Я обозначаю этот феномен, как жертвенная репарация. По моему мнению, жертвенная репарация – является достаточно распространённым феноменом и есть универсальной бессознательной фантазией. В буквальном смысле, речь будет идти о фантазии о репарации, которая обычно следует за травмой.

Кратко напомню смысловое содержание понятий, к которым я буду обращаться, а именно: травмы, репарации и жертвенности. Первоначально, идея травмы для З.Фрейда связана с идеей травматического соблазнения в этиологии истерии. Под впечатлением работы с Сергеем Панкеевым, известным в литературе как случай «Человека с волками», он предлагает рассматривать как фактор психической травмы наблюдение ребенком первичной сцены. В 1920 году, под влиянием событий, вызванных первой мировой войной и наблюдений человеческих реакций на травмы войны, Фрейд пишет этапное исследование «По ту сторону принципа удовольствия», где предлагает новую теорию травмы. В самом начале текста, поразительное наблюдение за игрой с катушкой 1,5 летнего мальчика, где Фрейд обращает внимание читателя на механизм навязчивого повторения травматической ситуации, для объяснения которого нужны уже новые идеи. В конце доклада я собираюсь вернуться к этому примеру. В 1926 году в статье «Торможение, симптом и тревога», Зигмунд Фрейд предлагает уже следующую концепцию травмы, связанную с угрозой потери объекта, где он пишет: «…исчезновение матери – это первый и важнейший травматический опыт…». В дальнейшем Фрейд обращается к теме страха кастрации, как факторе вызывающим травму. В современном кляйнианском и посткляйнианском анализе «…концепция психической травмы инкорпорирована в теорию общего психического развития» (Р.Бриттон 2015г.) и отдельно практически не упоминается. Бриттон так поясняет свою идею: «Теория контейнирования Биона – это по сути, теория психической травмы, а также развития», а в случае неудачи материнского контейнирования, грубые не интегрированные аффекты, собственно и становятся причиной травмы (курсив мой). В этом тексте, именно на страхе потери объекта предложенным в 1926г. Фрейдом, и творчески переосмысленные Бионом в виде его теории контейнирования (1962г.), и дополненные в последующем Бриттоном, я и буду строить свои рассуждения.

Под репара́цией (от лат. reparatio — восстановление) обычно понимается возмещение ущерба, а в биологии способность живой ткани восстанавливать повреждение. Идеи репарации упоминаются З.Фрейдом в контексте восстановления психотиком поврежденного мира: «Бредовое образование, которое мы считаем патологическим продуктом, на самом деле является попыткой исцеления, процессом реконструкции» (Freud, 1911, р.71). Далее по тексту… есть и второй шаг: создание новой реальности как «попытка репарации» (р. 185). Но в целом: «репарация – это кляйнианская концепция» (Г.Рей, 1986г.). Джоан Ривьер (1937г.) отмечала: «Ценность, приписываемая бессознательным фантазиям репарации, возможно является самым существенным аспектом работы Мелани Кляйн». Кляйн обращается к идее репарации, для того чтобы дать описание концепции депрессивной позиции, и понимает этот феномен как потребность позаботиться о поврежденном объекте, который подвергся фантазийной деструктивной атаке. Кляйн под нормальной репарацией понимала признание ответственности за деструктивные атаки на объект, и связанные с этим переживание вины и скорби. В противовес нормальной репарации, она описала маниакальную репарацию, как защитную реакцию на невозможность выдержать вину депрессивной позиции. Ее идеи на то время были революционными, и создавали возможности для анализа не только маниакально-депрессивных состояний, а и большой группы нарушений пограничного и психотического уровня. Кляйн, в описании процесса репарации, использует различные слова: реконструкция, реставрация, восстановление, починка, но я чтобы избежать путаницы, намерено буду придерживаться более обобщающего термина «репарация».

  Жертвенность, пожалуй, самый малоисследованный аспект психической жизни в психоанализе. В психоаналитической литературе довольно много работ о защитной позиции жертвы, и очень мало текстов на тему жертвенности как отдельного феномена. Об этом вскользь упоминает Фрейд в своей работе «Тотем и табу», очень избирательно отмечает М.Кляйн в разрезе реализации комплекса Кассандры как аспекта примитивного Супер-Эго. Для нашего исследования важно отметить работу Анны Фрейд (1937г), в которой она описывает «альтруистическую капитуляцию», защиту, когда человек живет жизнью других, жертвуя собственными желаниями, чтобы исполнять чужие [4]. О жертвенности более подробно пишут представители лакановского направления и юнгианцы. Определение, которое мне показалось наиболее точным, я встретил в учебнике этики для студентов, где жертвенность определяется как «моральная установка, что допускает крайнее бескорыстие по отношению к другому, включая готовность к реальному пренебрежению собственными интересами в пользу другого человека».  Этимология слова по Википедии берет начало от слов жрец, и родственных ему слов хвала, награда, благодарность. Говорить на эту тему непросто, из-за рисков, либо стать в моралистическую позицию и идеализировать жертвенность, либо в циничную позицию бесстрастного исследования, что может быть воспринято как обесценивание этого важного гуманистического феномена. 

История человеческой культуры, особенно на примере эволюции религиозных идей и традиций, дает нам весьма приблизительное представление о том, как менялось отношение человека со своими важными объектами, но достаточно очевидно, что одним из важнейших аспектов таких отношений всегда оставалась жертвенность. Традиция жертвы богам является характерным аспектом любой религии. Антропологи, изучающие ранние архаические культуры в различных частях планеты, описывают характерную традицию ритуальной жертвы тотемному божеству за то хорошее, что подарила Природа. Множество мифов времен античности, выстроенных на похожих сюжетах, Боги обычно требуют жертв в доказательство лояльности, и способны преследовать и наказывать за неповиновение, а Герой либо жертвует собой, либо совершает подвиг, освобождая свой народ от жертвенного наказания. С развитием культуры и религии, традиция жертвенности остается, эволюционируя от конкретных и кровавых жертв, до более скромных и символичных. Для примера, мы также можем вспомнить известную из Ветхого Завета историю Иова и его жертвенной лояльности, как доказательства любви к Богу, за которую он был вознагражден возмещением всего чем пожертвовал. Кульминацией развития этой темы в христианской религии, является жертвенная смерть Иисуса на кресте и благодарное воскрешение. В настоящее время ритуал жертвенности сохранился для верующих, в виде особого обряда епитимьи и традиционных постов, – запрета на употребление определенных продуктов и ограничений в сексуальной жизни во время важных религиозных событий, а для людей светских, – в периодическом собирании средств для помощи нуждающимся либо донорстве. Но настоящая жертвенность, цена которой жизнь, – удел Героев, чья способность к жертвенному подвигу издавна идеализируется, считается величайшей доблестью и проявлением лучших человеческих качеств. В своем докладе я объединяю перечисленные понятия: травмы, жертвенности и репарации, и попытаюсь показать их в динамическом взаимодействии. 

Тема психической травмы и репарации, стала особо значимой для нашего общества, в последние 5 лет. Украина продолжает находиться в ситуации актуальной социальной и военной травмы, а информационное пространство наполнено новостями, связанными с реальными потерями, а также тревогой, связанной с различными угрозами разрушения привычного стиля жизни. С другой стороны, столь масштабная травматизация вызвала мощный репаративный потенциал в обществе, особенно в 2014 году, что в неожиданных масштабах проявил себя как волонтерство – неожиданно массовое социальное благотворительное движение. В первую очередь, я стану сегодня говорить про тему, которая мне больше знакома, это спонтанная активность коллег-психологов, которые организовались для оказания профессиональной помощи пострадавшим. Сам этот феномен необычен для нашей культуры, и нуждается в осмыслении. Принимая участие в волонтерском движении в Украине, автор видел вокруг себя довольно много людей, чье побуждение к помощи в преодолении психических травм (репарации), содержало в себе другие аспекты, не похожие ни на маниакальную, ни на нормальную репарацию. Часть из них продолжает оказывать помощь пострадавшим, не смотря на собственное «выгорание». Центральным аспектом такого стиля репарации, по моему убеждению, является жертвенность. 

 Я начал думать про этот аспект человеческого поведения примерно с 2016 года, и когда смог для себя сформулировать приемлемую гипотезу начал осторожно применять такое понимание в своей практике. Мне удалось глубже понять этот феномен, во время работы с группой волонтеров, которую удалось организовать в начале 2019 года. Члены группы, с которыми я работал, отмечали такой характерный аспект, как истощающая потребность заботиться о пострадавших, которая временами носит компульсивный характер, а также переживается как невозможность сойти с «этой бешеной карусели». На одной из встреч группы, шла речь о личных мотивах, которые привели участников в волонтерскую деятельность, – одна из участниц заявила, что если бы не стала волонтером, то, пожалуй, могла бы сойти с ума. Другая участница отмечала, что побуждение позаботиться о других, она переживает как физическое страдание в груди, почти боль, которую невозможно выдерживать. В своей истории она отмечала, что в пятилетнем возрасте осознала, что ее мама серьезно больна, и она должна о ней заботиться. Такое осознание вынудило ее рано повзрослеть, чтобы облегчить маме жизнь. Уже став взрослой, и получив медицинскую специальность, стала понимать, что у мамы в то время была депрессия. Еще один из участников группы рассказал похожую историю, – наблюдая часто болеющую мать, он выбрал профессию врача. После моей интерпретации, что они переживали побуждение позаботиться о своих больных матерях, что заставило их рано повзрослеть, еще одна участница Н. возразила, что ее история, совсем не похожа. Напротив, довольно рано выяснилось, что она серьезно больна астматическим бронхитом, и это вынуждало родителей уделять ей много внимания, особенно матери, и мать преданно заботилась о ней, несмотря на то, что сама была серьезно больна. Моя следующая интерпретация была о том, что это зеркальная ситуация того же типа, где один из пары, вынужден жертвенно заботиться о другом, игнорируя собственные потребности. Через некоторое время Н. с сожалением заметила, что ей никогда не достичь способности так преданно любить, как ее мать.

          В привычных психоаналитических теориях, я не обнаружил описания таких эмоциональных реакций, которые явно были довольно массовым феноменом и мне пришлось самому сформулировать приемлемую гипотезу, которую сегодня я хочу предложить для обсуждения. Эта гипотеза базируется на идеях Мелани Кляйн об комплементарности отношений в первичной диаде, достаточно известных идеях Виннокота о функции матери как эмоционального зеркала, а также опиралась на мое понимание широко известного Гарвардского эксперимента Эдварда Троника (1975г.), известного в литературе под названием «каменное лицо»1. Суть ее в том, что ранние отношения младенца и матери не предполагают отдельности, и потребности ребенка, переживаются как безусловное требование материнской заботы и ситуация остается таковой до триангуляции. Если ничего не осложняет материнство, это гармоничный союз, в котором мать заботиться о ранних потребностях ребенка. Однако если ребенок страдает от недостатка заботы со стороны матери, он воспринимает ее как поврежденную, и будет стараться ее восстановить до здорового состояния, жертвенно ограничивая собственные потребности и направляя для нее свою собственную способность заботиться, чтобы восстановить ее (репарация). При серьезной фрустрации в материнской заботе, ситуация разворачивается в обратную сторону, и задача спасти мать, становится доминирующей целью для незрелого Эго ребенка, просто потому, что он не способен без нее выжить. Ребенка питает надежда, что, когда мать будет восстановлена, он сможет получить любящую и благодарную мать. Для детей, которые имели в своей истории реальный фрустрирующий опыт отношений с поврежденной матерью, такой стиль в отношениях может стать определяющим во всех последующих отношениях. Для иллюстрации приведу отрывок из поэмы Д.Винникотта, посвященный своей матери:

 «Так я узнал ее когда то, вытянувшись на ее руках,

Подобно тому, как я растянут сейчас на мертвом древе, 

Я научился вызывать ее улыбку, 

Останавливать ее слезы, отменять ее вину,

Исцелять обращенную внутрь ее смерть.

Ее оживление стало моей жизнью»2.

  Характерным признаком универсальности такого рода бессознательной фантазии, является широкая представленность этой темы в фольклоре и традициях очень разных культур на всех континентах. В статье «Эволюция Супер-Эго» от 2007г., я указываю на довольно популярную дилемму в романах средневековья, где в процессе родов погибает либо мать, либо ребенок, – кем-то приходиться пожертвовать, чтобы другой смог выжить. Наиболее отражающим суть такой фантазии, – миф о птице Сварог, где Герой должен кормить могущественное существо, регулярно бросая ему куски мяса. В сюжете мифа, заготовленных запасов не хватает, и Герой бросает Магической птице последний кусок от собственной плоти, который она потом приживляет на место. В украинском фольклоре этот сюжет присутствует в закарпатской сказке «Иван – коровий сын». Таким образом, этот стиль отношений, где мы наблюдаем специфические взаимоотношения ребенка и матери, существующего в культуре, в виде негласного социального договора, где в основе присутствует бессознательная фантазия, что для комфорта или даже жизни одного из пары, другой способен пожертвовать собой.  Эта же идея обычно присутствует в так называемых неписанных правилах нашей социальной жизни. Достаточно узнаваемая история, про которую мы часто слышим от своих пациентов, что мать жертвовала для него свои силы и здоровье, а теперь, когда он взрослый, настала его очередь позаботиться о родителях. Вопрос не в том, что это делать неправильно, проблема скорее в том, что эмоциональный подтекст, такого стиля отношений между родителями и детьми выглядит как циничный бартер, предполагая взаимную жертвенность, и когда ребенок взрослеет, он обнаруживает себя в ситуации этического договора, на который он безусловно вынужден принять. В нашем окружении мы нередко можем наблюдать людей, которые готовы много лет терпеть нужду бюджетной зарплаты, ради вожделенной пенсии, как вознаграждения за жертвенную лояльность. В нашей профессии, этот феномен иногда проявляет себя в ситуации, когда анализанд окончив учебный анализ, обнаруживает, что не смог быть в нем живым и настоящим, и вынужден обращаться для повторного анализа уже «для себя». 

 Люди, имеющие в своей истории, фрустрирующий опыт зависимых отношений с объектом, который они переживали как поврежденный, формирует определенный защитный стиль отношений, который нередко, обычно в зрелом возрасте, приводит их в кабинет психотерапевта. Характерной чертой людей с такого рода опытом, является специфическая душевная щедрость, связанная со стремлением заботиться о своих объектах. У них обычно есть репутация добрых и отзывчивых людей. В жизни они нередко выбирают работу в сфере помогающей профессии, участвуют в благотворительной деятельности, обществах по защите животных и испытывают сложность в том, чтобы дозировать такую активность, нередко истощая себя и зачастую при этом, накапливая обиду в ожидании признательности и благодарности за свою доброту от окружающих, либо того, о ком они заботятся. Когда такие пациенты обращаются за терапией, им часто присуща жалоба на отсутствие смысла жизни, что вероятно обусловлено тем, что они не могут почувствовать, что их жизнь принадлежит им, а себя в безопасности, из-за тревоги потери объекта. Их жизнь подчинена заботе о нуждающемся объекте, заботе, которую они обычно ощущают, как особую миссию. Таким образом, мы можем говорить об определенном адаптивном защитном типе характера, вероятно сформированного опытом ранних лишений в отношениях с матерью, что актуализировало бессознательную фантазию, о жертвенном восстановлении матери, вероятно существующей в психике как врожденная преконцепция в терминах Биона. Понимание такого паттерна в отношениях, позволило мне посмотреть на пациентов, которые находятся у меня в терапии свежим взглядом, и увидеть дополнительный аспекты их сложностей. 

Иллюстрация из практики. Инна. Материал конфиденциален.

            На сегодня для меня выглядит достаточно вероятным актуальность подобной бессознательной фантазии у большинства моих пациентов, в разной степени и различных вариантах. Думаю, что могут существовать множество вариантов адаптивных защитных стилей, сформированных в результате дефицитарных отношений с матерью, и я предлагаю свою версию двух основных, которые мне представляются наиболее типичными. Первый вариант: характерная особенность переноса с такими пациентами, который иногда возникает уже на первой консультации, заключается в том, что они быстро считывают особенности терапевта. С ними комфортно, быстро возникает впечатление хорошего рабочего альянса, и терапия длительное время ощущается как продуктивная. Обращаясь за анализом, они плохо выдерживают работу на кушетке, и их отличает приветливый ищущий взгляд в начале контакта. Они уступчивы, легко подстраиваются, готовы в спорной ситуации уступить и согласиться. В контрпереносе с такими пациентами, аналитик может ощущать свою эмпатичность как уникальную, а себя, буквально, понимающим пациента с полуслова и дающем абсолютно целительные интерпретации. Возникает приятная иллюзия о себе, как об идеальной матери-терапевте. После «медового месяца» хорошего взаимодействия и заметного прогресса в состоянии, наступает длительная стагнация в динамике, что вынуждает нас усомниться в реальности хорошего контакта. История таких пациентов, как правило, содержит указания на то, что они были очень послушными и покладистыми детьми, старались не огорчать мать или родителей, и довольно рано почувствовали себя взрослыми. Можно предположить, что их защитный стиль базируется изначально на проекции своего поврежденного объекта в другого и идентификации себя со Спасающим объектом. 

На другом полюсе, вариант противоположный. В характере таких пациентов нередко присутствует страх взросления либо защитная инфантильность. Они обычно чрезмерно требовательны, подозрительны, склонны ожидать нечестного к себе отношения либо эксплуатации, и вынуждают терапевта в контрпереносе занимать позицию жертвенной уступчивости, чтобы опровергнуть их подозрительность, либо провоцируют терапевта на садистическую непреклонность и сопротивление в чем-либо уступать. Нередко такие пациенты имеют льготную низкую цену, и особый очень либеральный сеттинг. Часть из них, в актуальных отношениях, а со временем и в терапии, используют мазохистический вариант патологического защитного убежища, как привычного для них бегства в роль жертвы. Своя забота о другом, преподносится как нравственный подвиг и используется как претензия и моральное оправдание, от возможности заботиться о своих объектах спокойно и без пафоса. Такая позиция, оказывает не всегда очевидное давление на близких, или в анализе на аналитика, вынуждая их думать о пациенте как требующем особого внимания. Иногда мы можем наблюдать разновидности такого типа защиты в жизни, что может выглядеть как намеренное опустошение Эго, что проявляется социальной деградацией, либо отказом от взросления, чтобы избежать необходимости заботиться о своих близких. Оба описанных варианта, нередко могут иметь место в терапии с одним и тем же пациентом, последовательно сменяя друг друга на разных этапах терапии, становясь по мере прогресса терапии не такими экстремальными. Такие изменения стиля отношений, производят впечатление либо садо-мазохистического разыгрываний, либо циклотимических циклов. Описанные варианты защит встречаются не только среди пациентов, но, думаю, что многие из нас могут вспомнить кардинально различный стиль отношения к жертвенности либо к требовательности, в обычной жизни, среди наших знакомых. Традиция сеттинговых рамок в нашей профессии в значительной мере защищает нас и наших пациентов от влияния такой бессознательной фантазии, и возможных злоупотреблений из-за чрезмерной требовательности или потребности жертвовать.

Приведу один из примеров такой защитной организации. Людмила. Материал конфиденциален.

Когда в терапии, мы встречаем наличие такой душевной организации, можем наблюдать попытки Самости восстановить собственную поврежденность за счет объекта, который «должен быть обязан» ему «своим восстановлением» за проявленную жертвенность. Это проявляется как преследующее требование сатисфакции, упреки в неэффективности терапии, что мы ощущаем в переносе как давление, чтобы вынудить нас выйти из аналитической позиции. Довольно часто это звучит как жалоба на черствость близкого человека из своего окружения, и настойчивые попытки его «исправить», превратив в объект, должный выполнить роль «благодарной матери». Такое давление, довольно часто выглядят обсессивным и истощающими обоих участников такой пары. По моему опыту, такая преследующая навязчивость ослабевает после интерпретации, содержащей раскрытие мотивов такой бессознательной активности. Например, некоторые пациенты, которые навязчиво приносят свои, как правило созависимые отношения, испытывают облегчение после интерпретации: «…вы пытаетесь превратить меня (либо значимого другого) в заплатку на свою травму». Мой опыт говорит, что на интерпретации подобного типа хорошо отзываются пациенты, имеющие опыт жертвенной заботы о партнере и настаивающие на возмещении «долга».

Очевидная естественность бессознательной фантазии о жертвенной заботе в отношениях матери и ребенка, а также в близких человеческих отношениях, приводит к тому, что аналитики довольно часто пренебрегают интерпретациями подобного типа. Другое, возможное заблуждение заключается в том, что аналитики склонны понимать пациентов, избегающих помощи, как нарциссичных, что также совершенно не исключено. Такие пациенты действительно, нередко производят впечатление высокомерных и неблагодарных. Однако в отличие от настоящих нарциссичных пациентов, они способны быть преданными и заботливыми, по отношению к тем, о ком они заботятся, кто выполняет роль их поврежденных объектов, что создает возможность для проекции частей собственной поврежденной Самости. Такие пациенты упорно сопротивляются встрече с собственной поврежденной Самостью, идентифицируясь с ролью «сильного, а зачастую и всемогущего» помогающего объекта из своей бессознательной фантазии. Их упрямая одержимость «собственным проектом репарации», а с другой стороны, при ситуации отсутствии эмпатии со стороны аналитика, к таким жертвенным усилиям, сам аналитик нередко попадает под проекцию негативного переноса, и начинает идентифицироваться с черствым и холодным объектом. Поврежденная часть Самости в результате остается за пределами анализа, и не может быть проявлена в ситуации отношений с аналитиком и создает ощущение вторичности терапии по отношении к реальной драме жизни. Все это создает условия для терапевтического тупика и есть высокая вероятность для обрыва терапии. 

           Клиническая иллюстрация терапии, которая закончилась обрывом. Матвей. Материал конфиденциален.

Обсуждение.   

В процессе терапии с пациентами, имеющими в своем опыте травму, особенно теми, кто производит впечатление застрявших, нам важно понять смысл сцены, которая навязчиво повторяется в нашем кабинете. Предлагаю еще раз вернуться к классической статье Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия», к которой я обращаюсь в начале доклада. Этот текст мне представляется важным вкладом основателя психоанализа в теорию травмы. В этой работе, Фрейд наблюдает и предлагает читателю описание навязчивого повторения как весьма характерного признака травмы, что многие его последователей понимают, как подтверждение гипотезы о бессознательном влечении к смерти. Во втором разделе, он приводит поразительное наблюдение за игрой с катушкой 1,5 летнего мальчика: «…он с большим искусством, перебрасывал ее за край своей завешенной кровати, так что она там исчезала, говорил при этом свое многозначительное «о-о-о-о» и затем за веревочку снова вытаскивал ее из-за кровати, но теперь ее появление приветствовал радостным «вот». В этом и заключалась игра – исчезновение и появление снова. Виден бывал, обычно, только первый акт, и этот акт, сам по себе, неутомимо повторялся как игра, хотя большее удовольствие несомненно доставлял второй акт. Как же согласуется с принципом наслаждения то обстоятельство, что ребенок повторяет это мучительное для него переживание как игру? Может быть, захочется ответить, что уход должен быть сыгран как предварительное условие для радостного возвращения, что в этом последнем собственно и заключается замысел игры…». В этом предположении Фрейда, явно находиться указание, на репаративный смысл игры. Но в дальнейшем рассуждении, автор переключает внимание на другие аспекты в игре ребенка: «…можно предположить и другое толкование: бросание предмета так, чтобы он исчезал, могло быть удовлетворением подавленного в жизни чувства мести, обращенного на мать, за то, что она уходила от ребенка…». В контексте нашей дискуссии, мы можем отдать должное научной наблюдательности Фрейда, который описывает как агрессивный аспект в игре ребенка, в которой угадывается стремление овладеть ситуацией, так и репаративный. Для нас важно, что оба аспекта следуют один за другим, и Самость 1,5 летнего ребенка пытается себя репарировать, всемогущественно «управляя реальностью», а также, что оба диаметрально противоположные объяснения смысла игры верны, но эмоциональный контекст, в котором была написана эта статья, вынуждает Фрейда навести фокус именно на деструктивность. В контексте нашего исследования, мы можем понимать этот текст, как попытку автора «репарировать» собственную теорию психоанализа, которая не могла пояснить механизма возникновения травматических неврозов, а также многочисленных примеров человеческой деструктивности, обильно появившихся после Первой мировой войны. Основатель психоанализа, в этой работе пытается исправить свою первоначальной теорию либидо и предложить новую теорию, диалектически также включающую концепцию о врожденной деструктивности – мортидо, что существенно корректировало его первоначальную теорию и делало ее более гармоничной и способной объяснить поведение человека, который оказался способен к столь насильственному поведению. 

Когда мы в работе с травматическим пациентом и начинаем осознавать сцену, которая разыгрывается перед нами, нам важно готовить интерпретацию, которая придала бы смысл тому, что пациент навязчиво пытается проделать в нашем кабинете, и в своей жизни, пытаясь исцелить свою травму. Пытаясь в интерпретации описать то, что мы наблюдаем, следует держать в голове тот факт, что различные аспекты его Самости расщеплены и спроецированы в различные объекты, и более уместными в такой ситуации являются интерпретации не сколько объектов переноса, сколько целостной сцены переноса. Я здесь могу сослаться на стиль Бетти Джозеф детально описанный в статье «Перенос: тотальная ситуация» (1983г.) Самая совершенная интерпретация не может выполнить однократно такую задачу, а понадобиться серия интерпретаций на протяжении достаточно продолжительного времени, по мере того, как бессознательная фантазия разворачивается в переносе. Стратегия интерпретаций включает в себя признание события травмы, интерпретацию сложившейся системы защит, как попытки защититься от повторной травмы и стремления инфантильной Самости исправить повреждение. Из-за того, что инфантильная Самость, как правило диссоциирована, такие интерпретации обычно приходиться повторять неоднократно, однако важно, чтобы мы в попытке помочь пациенту, сами не становились навязчивыми и стереотипными. Для этого нам приходиться постепенно идти к этой возможности контейнируя материал, который мы сами постепенно начинаем понимать в процессе терапии. Я предлагаю задержаться на том, что мы собственно понимаем под контейнированием. Сам Уилфред Бион описывал процесс контейнирования состоящим, по крайней мере, из трех этапов: проективная идентификация непереносимых переживаний в мать, постепенное «переваривание» (трансформация) в психике матери, и возвращение переработанных проекций обратно. Возможностью для успешного контейнирования, он считал особое состояние ума у матери, которое он называл мечтательностью (reverie), состояние, в котором мать восприимчива к проективным идентификациям младенца, способна удерживать в собственной психике спроецированный материал, где он постепенно подвергается трансформации. Трансформация4, остается самым загадочным феноменом, над которым сам автор трудился, много лет, и который так и не получил удовлетворительного объяснения. Мы можем ограничиться обозначением Биона трансформации как альфа-процесса, в результате которого непереносимые переживания, которые Бион предложил называть бета- элементами, пребывая в психике матери некоторое время, превращаются в альфа-элементы и становятся переносимыми и могут быть использованы для фантазирования, что создает возможность вернуть переработанную проекцию обратно в психику ребенка. Бета-элементы Бион понимал, как «непереваренные» чувственные данные, которые не могут быть использованы для мышления, и собственно они производят травмирующее воздействие на психику помогающего. Именно процесс контейнирования непереносимого материала который оставила после себя травма, придание ему смысла и возвращение проекций усиливает Эго пациента, и создает условия для интеграции пережитого опыта. Пока Эго пациента не стало достаточно сильным, наши интерпретации приносят временное облегчение, но не могут быть интроецированы и стать частью опыта. Слабое Эго не удерживает новое понимание, и инфантильная Самость возвращается к привычным попыткам восстановления.

Еще один важный аспект этой идеи – это возможность думать не только о повреждении объекта, а и поврежденной Самости. Для меня и моих коллег, имеющих теоретические взгляды и профессиональную идентичность кляйнианской школы, привычно думать о репарации, в контексте идей Мелани Кляйн о репарации поврежденного объекта, как возможности справиться с виной депрессивной позиции. Однако в случае с пациентами Инной, Людмилой и Матвеем, мы встречаем ситуацию поврежденной либо опустошенной Самости в результате вынужденной заботы, и вероятно понадобится другой способ говорить о проблеме репарации не только объекта, но и Самости. Говорить об этом аспекте непросто, в той связи, что среди аналитических школ, и даже разных авторитетных специалистов внутри одного направления существуют разные взгляды на определение Самости, и на то, в каком возрасте она появляется? Мы можем понимать, Самость, как инроецированные части важных объектов и попытку отделить ее от объектов, может выглядеть искусственной, а их качества очень спутанными, либо напротив, как нечто уникальное, принадлежащее самому субъекту, сформированное на определенном этапе развития и продолжающее развиваться благодаря процессам проекции и интроекции в объектных отношениях. Я в этом докладе склоняюсь ко второму варианту. Мы можем предположить, что в момент обнаружения поврежденного объекта, и необходимости заботы о нем, происходит преждевременная ментальная сепарация Самости от объекта и вынужденное осознание собственной отдельности. Закономерна вероятность попадания в этическую дилемму, – восстанавливая объект, Самость истощается, а затем пытается восстановиться, используя объект.  Принимая основную гипотезу, что Самость пытаясь репарировать объект за счет собственных ресурсов, и при этом истощается, затем испытывает потребность в ответной жертвенности для восстановления, – мы можем сделать следующее допущение, что чем в более раннем возрасте это происходит, тем более искаженное развитие Самости мы наблюдаем. Предполагаю, что, когда это происходит довольно рано, мы можем в результате видеть «фальшивую Самость» в понимании Винникота, а в более позднем возрасте, формируется феномен так называемой псевдовзрослости. Псевдовзрослось – достаточно характерная особенность такого рода защитной организации. Сформировавшись в детстве, когда ребенок принимает решение, что объект слаб и не способен обходиться без его помощи, в процессе анализа проявляет себя специфическим сопротивлением переживанию зависимости в отношениях с аналитиком, и способен лишать весомости большинство интерпретаций.

По мере осознания универсальности такого рода бессознательной фантазии, у меня возникло впечатление, что в различные периоды терапии, интерпретации подобного душевного устройства, были актуальными у значительной части моих пациентов. Ретроспективно вспоминаются истории терапий, которые закончились недостаточно успешно, и думаю, что в работе с этими пациентами, явно недостаточно проработана тема их жертвенности объекту, либо защиты от нее. Признания факта жертвенности пациента, само по себе является контейнирующим, и есть необходимым условием для проработки травмы, что создает для них возможность наконец то получить признание своих усилий и почувствовать себя понятыми. Когда я предлагаю такого рода интерпретацию пациенту, или коллеге, которого я супервизирую, они по большей части ощущают такую интерпретацию как очевидную, и не вызывающую возражения. В тоже время, за время моей практики, я не могу вспомнить, чтобы я слышал интерпретации подобного рода от своих опытных коллег. Складывается впечатление, что это слон, про которого все знают, и это насколько очевидно, что не имеет смысла об этом говорить. Такое впечатление явно ошибочно, и по моим наблюдениям, интерпретации подобного бессознательного конфликта обладают огромным терапевтическим потенциалом, и приводят к прогрессу в ряде случаев, где терапия находилась в стагнации. Такое понимание наводит фокус на проблему в раннем развитии, которая возникает в результате продолжительной фрустрации заботы в результате болезни матери, либо других причин, затрудняющих материнство. Возникает сложный комплекс переживаний, связанный с переживанием страха, связанного с собственным выживанием, страхом потери объекта, переживанием вины связанное с реальным или фантазийным повреждением объекта, а также обиды за неоцененную жертву, и мстительной претензии на возмещение.

    Некоторые предположения, которые следуют из этой гипотезы:

  1. Концепция психической травмы в психоанализе, к сожалению, является непопулярной, что обусловлено различными трактовками этой темы на разных этапах своего творчества как самим Фрейдом, так его последователями. В своем докладе я напротив, предлагаю привлечь внимание к такой возможности и рассматривать многие терапевтические истории через призму ранней травмы, связанной с нарушением материнского контейнирования. Параллельно с рассмотрением через ракурс травмы, я пытаюсь обратить внимание на фантазии о репарации Самости либо объекта как типичной реакции на травму и, следовательно, как естественно связанные процессы, что создает очевидную дилемму, суть которой заключается в том, что восстанавливая объект, Самость истощается и затем требует ответной жертвенности для собственного восстановления. 
  2. Теоретическая база моего понимания травмы строиться на творческом переосмыслении своего опыта через теорию Биона о контейнировании.  На сегодняшний день, его идеи о сбое материнского контейнирования развитые Р.Бриттоном, являются наиболее удачной попыткой создания интегрированной концепции травмы в психоанализе. Развитие психики ребенка связано с эволюцией представлений о себе и Мире, и формируется в процессе усвоения нового эмоционального опыта благодаря процессам проекции и интроекции такого опыта в психику матери, что У. Бион сформулировал в терминах отношений контейнера и контейнируемого. Под травмой, мы можем понимать разрушительное событие, которое опровергает прежнее представление о реальности и в результате сбоя в контейнировании не может быть интегрировано в новый опыт. В результате, событие переживается как катастрофа существующего мира, из-за чего теряется доверие к способности объекта быть надежным (базовой прочности мира), а также всемогущей способности Самости к восстановлению мира (объекта), следовательно, представлений о собственной ценности. Когда мы говорим о крахе представлений ценности Самости, мы понимаем это как нарциссическую травму. 
  3. Задача аналитика собственно и заключается в адекватном контейнировании непереносимого травматического опыта, что позволяет интегрировать в Самость отщепленные воспоминания, переживания и части личности, которые возникли в результате защитных реакций на травму. Дополнительные усилия в этой задаче заключаются в символизации аффектов и событий, а также проживания скорби о невозможности идеального восстановления. Такое понимание, в ряде случаев, позволяет выполнить задачу по контейнированию травматического опыта в рамках фокусной терапии. К этому следует добавить, что неисследованный опыт собственных травм аналитика, способен сохранять в психике слепые пятна и создает риски для вовлечения в разыгрывания3, либо быть неотзывчивым по поводу определенных аспектов эмоциональности пациента.
  4. Травматическое событие разрушает прежнюю реальность. В ситуациях, когда материнское контейнирование несостоятельно, катастрофическая ситуация, «контейнируется» детской психикой, опираясь на тот опыт, которым располагает ребенок на тот момент жизни. Чем более скромный жизненный опыт ребенка, тем более идеальными моделями пользуется психика ребенка. Одним из вариантов такой модели является предложенная сегодня к рассмотрению фантазия о жертвенном восстановлении объекта (мира). Эта тема имеет широкое представление в культуре в виде историй о «Спасении Мира». Поврежденный объект (как правило мать, не способная осуществлять заботу) репрезентируется в психике как «требующий восстановления объект». В требовательность объекта помещается собственная нуждаемость ребенка, следовательно, объект зачастую переживается насколько требовательным, каким только бывает орущий младенец. В психике, в дальнейшем формируется особая версия примитивного Супер-Эго, которую адекватно обозначить эпитетом – требовательное Супер-Эго (вероятно, что в основе привычного понимания сверхкритичного примитивного Супер-Эго, лежит именно чрезмерная требовательность). 
  5. Травма разделяет жизнь на «до…» и «после…». Отдельные аспекты мира до катастрофы фиксируется в сознании как идиллия, а угроза повторения травмы, – как фобическая угроза повторного разрушения Мира. Преобладание примитивных защит создает две альтернативные возможности справиться с дезинтеграцией разрушенного Мира: в ранней депрессивной позиции – всемогущая идея восстановления (репарации) объекта (Мира), либо шизопараноидной – мстительного разрушения объекта (Мира) и «восстановления справедливости». Создание в психике фантазии о восстановления Мира, либо мести за его разрушение, помогает преодолеть дезинтеграцию и дает надежду на восстановление. В репаративном варианте фантазии, Самость идентифицируется с идеалом «материнского» спасающего объекта, а объект с собственной нуждающейся Самостью, что создает иллюзию восстановления идеальной диады. В мстительной версии, происходит идентификации с агрессивным и разрушительным объектом. Когда травматическая ситуация теряет актуальность, фантазия о спасении, либо фантазия мести за разрушение Мира вытесняется из сознания и инкапсулируется, а новый опыт практически не влияет на ее содержание. Бессознательные фантазии о спасении либо о мести, легко могут стать активными в ситуации резонирующей с опытом травмы. Когда триггеры актуализируют тревогу, переживаемую как угрозу повторной травмы, запускается механизм избегания катастрофического сценария и становится активной фантазия о спасении Мира либо объекта. Но даже в спокойные периоды пережитая травма, проявляет себя гиперчувствительностью к аспектам реальности, напоминающим обстоятельства травмы и поразительно нечувствительны к аспектам, предполагающими эмоциональную отзывчивость, но противоречащим их фантазии о репарации. Описанный механизм, в кляйнианском анализе, мы обычно это обозначаем как паталогическую защитную организацию, и я предлагаю рассматривать описанный вариант, как особую разновидность такой организации, связанную с идеей жертвенной репарации. Такая защитная организация может проявляться различными типами защит, как например обсессивная, истерическая, мазохистическая, нарциссическая и др., но тип защит не меняет паттерна отношений, нацеленного на репарацию после травмы.
  6. Самый важный аспект, чем жертвует Самость ради спасения поврежденного объекта, – это возможность собственного развития. В результате формируются специфические адаптивные состояния: фальшивая Самость в раннем возрасте, либо псевдовзрослость, которая предполагает жертвенную заботу о поврежденном объекте и ограничение собственных потребностей.
  7. Люди с похожим травмавтическим опытом, склонны к созданию созависимых пар. Они ощущают особого рода притяжение к другим, которые способны быть отзывчивыми к их проективным идентификациям. В такого рода созависимых отношениях, их сценарий спасения получает перспективу быть реализованным, а их жертвенность получить признательность, что создает иллюзию особой близости. Однако, зачастую напротив, чрезмерная навязчивая компульсивная забота совращает объект, что вместо благодарности приводит к усилению требовательности. Возникают порочные циклы фрустрации, что как правило приводит к бессознательному повторению сценария травмы. Требовательность другого невозможно удовлетворить, так как в значительной мере она исходит от примитивного требовательного Супер-Эго, настаивающего на идеальном восстановлении. Созависимые отношения такого рода, нередко вырождается в садомазохистический стиль отношений, где позиция жертвы одного из пары, и требовательная позиция другого, защищает от осознания реальных потребностей партнера и переживания вины. Наиболее наглядно такой стиль отношений возможно наблюдать между матерью имеющий опыт ранней травмы и стремящейся стать идеальной, и собственным ребенком, который может оказаться «совращенным» чрезмерной заботой. Противоположная защитная стратегия проявляет себя в сознательном либо бессознательном отказе от материнства.
  8.  «Аллергия» к необходимости заботиться о других, нередко встречаемый аспект такой защитной организации. Мы обычно воспринимаем ее, как человеческая черствость, но содержательно, это является специфической защитой от необходимости жертвовать, связанную с истощающим опытом заботы о поврежденном объекте. Такая черствость сопровождается специфической душевной болью, связанной с переживанием собственной жестокости из-за невозможности сопереживать в результате к замораживанию эмоционального отклика на ситуации, требующие эмпатического ответа. Следует отметить, что аналогичная черствость нередко направлена и на собственную нуждающуюся Самость. Этот специфический стиль защиты, приводит к обеднению эмоциональной жизни. В процессе анализа при достижении депрессивной позиции, мы можем наблюдать душевное страдание из-за встречи с вытесненным переживанием вины в результате болезненного осознания собственной жестокости. Природа этой черствости заключается в том, что объекты, нуждающиеся в заботе, воспринимается как агрессивно-требовательные и эксплуатирующие, что вызывает бессознательный саботаж. С другой стороны, позиция жертвенности и запрет со стороны требовательного Супер-Эго на удовлетворение собственной нуждаемости, вызывает завистливую реакцию на то, что другой, позволяет заявлять о собственных нуждах.
  9. Жертвенная репарация не является репарацией в полном смысле способной исцелить травму, а является защитным изобретением детской психики, которое помогло пережить дезинтеграцию травмы и переживание собственной беспомощности. Идея о восстановлении подобным образом, является альтернативным объяснением механизма навязчивого повторения описанным Фрейдом. Такой стиль защиты выглядит как одержимость, и по сути ею является, в том смысле, что это сверхценная паранояльная идея восстановления разрушенного Мира либо Самости и присутствует в психике как сверхценная идея. В крайних случаях, это выглядит как фанатизм и нередко приводит к специфическому стилю жизни, который подчинен такой идее репарации. Жертвенную репарацию нередко описывают как маниакальную репарацию. Однако маниакальная репарация, в отличие от жертвенной, имеет характерные особенности, связанные с отрицанием вины, и идеями магического восстановления. Жертвенная репарация питается страхом потери объекта и преследующей виной в случае неудачи, что иногда приводит к поразительным созидательным результатам, однако, как правило, ценой собственного истощения.
  10. При наличии аспектов фальшивой Самости, могут формироваться парадоксальные защитные реакции: экстремальный стиль жизни, саморазрушительные паттерны поведения, такие как алкоголизация, самоповреждения, булимия, анорексия и др., что дает возможность Самости пробиться к живым чувствам, и восстановить контакт с собственной телесностью. 
  11. В шизопараноидной позиции, идея «репарации» направлена в сторону мести объекту (миру), что переживается как восстановление «справедливости». В крайних случаях такой паттерн приводит обсессивному асоциальному поведению, например, к клептомании или криминальным насильственным преступлениям, таким как серийные убийства с повторяемым сценарием. 
  12. Признание универсальности фантазии о жертвенности меняет ракурс восприятия многих терапевтических историй. Фокус на дилемме жертвенности и требовательности в отношениях может стать важным аспектом для исследования в переносе и быть избранным фактом для интерпретаций бессознательной фантазии пациента о преодолении травмы. Такой акцент создает возможность вступить в соприкосновение с очень эмоционально заряженным материалом, наполненным эмоциями обиды, злости, мести, вины и саморазрушительности.

Бессознательная фантазия о жертвенном восстановлении любимого объекта, есть великая добродетель, которую мы зачастую и понимаем, как любовь и наша способность к такому поведению есть важный аспект человечности и теплоты. Однако, длительный опыт заботы о поврежденном объекте, искажает эту способность к любви и формирует специфический защитный паттерн жертвенной заботы. В ситуации возникновения триггера, что переживается как угроза повторной травмы, этот паттерн легко может стать актуальным, превратившись в саморазрушительный механизм, либо напротив, сформировать ригидные защиты от жертвенности в выраженной степени, что способно привести к формированию характера с чертами эмоциональной черствости, иногда до степени асоциальности. 

1 Эксперимент заключаются в том, что матерям предлагается сделать «безжизненное лицо» и не отвечать на реакции младенца. Ребенок становится беспокойным, начинает протестовать и старательно пытается вызвать эмоциональный отклик матери. Когда ребенку удается «оживить» мать, он достаточно быстро успокаивается. Эти реакции возникают как врожденный безусловный рефлекс. 

2 Поэма Дональда Винникотта «Древо» 1963г., которую он посвятил своей матери (перевод Юлии Колчинской).

3Случаи грубых нарушений профессиональной этики в результате слепых пятен, связанных с недостаточно проработанным травматическим опытом аналитика, блестяще описано в книге Г.Габбард, Э Лестер «Психоаналитические границы и их нарушения».

4 Идея трансформации занимала Биона много лет. В попытках объяснить этот процесс он пытался использовать математический язык, но по мнению многих исследователей его творчества, так и не достиг в этом успеха. Рональд Бриттон предлагает понимать под трансформацией naming (называние) [9].

Список литературы:

1. Бретт Француаза «Понятие о психическом травматизме» Выступление на 6-м семинаре по Восточной Европе в Констанце. 21-24.09 1995г.

2.  Бронстайн Каталина «Бред и репарация: анализ психотичного подростка». 2016г.

3. Джозеф Бетти, текст опубликован 1985 в Международном журнале психоанализа (66): 447-54.

4. Милтон Джейн «Пациент как внутренний объект аналитика. Почему и как мы нуждаемся в наших пациентах?» 2015г. Статья к семинару от Melanie Klein trast.

5. Фельдман Майкл «Защитное использование уступчивости».

6. Фрейд Зигмунд «По ту сторону принципа наслаждения» Тбилиси Мерани 1991г.

7. Фрейд Зигмуд ст. «Торможение, симптом и тревога» 1926г.

8.BionW. (1962) `A theory of thinking` International Journal of Psychoanalysis 43: 306-10.

9. Britton R. (2015) Trauma in Kleinian psychoanalisis. In Borossa…. The New Klein-Lacan Dialogues, London. Routledge, p.139-148.

10. Rey, J.H. (1986) On reparation. Journal of the Melanie Klein Society 4 (1)

11. Freud, S. (1911). ‘Psycho-analytic notes on an autobiographical account of a case of paranoia.’  Standard Edition of the Complete Works of Sigmund Freud,  XII, pp. 1-82.

12. Freud, S. (1924). ‘The loss of reality in neurosis and psychosis.’ Standard Edition of the Complete Works of Sigmund Freud, XIX, pp. 182-288

Залишити коментар

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься. Обов’язкові поля позначені *